L4F.ru – для людей, которые ценят чувство юмора, любят шутки и приколы. Здесь пользователями собраны самые смешные анекдоты, фото и видео приколы со всего Интернета.

Написать
zevsii

Всем привет ;)

pier

перья у тебя не из треуголки торчат!))проснулся прибалт.))

pash2122

Внимание! Внимание! Мы, Павел Великолепный, обладатель и властитель всего Live4Fana и душ здесь обитающих, Великий Император и Царь, Государь и Светлейший Князь, Верховный Главнокомандующий Генералисимус (3 раза), оповещаем! Наше царство, временно не работало, потому что Мы, своей до невозможности Великой ножкой, случайно задели провод интернета! Узбагойтесь! Не переживайте, вы под защитой бриллиантовой КОРОНЫ и моей шпаги!!! Приветливо помахиваю вам, перышками со своей треуголки!

pier

в интернете зацепился.))

totohka

Что было с сайтом?

Написать

Призраки.

14

История

Добавил:

prosto_tak 23 декабря 2018
До тридцати лет у меня не было собственной квартиры. Однажды я начал подсчитывать, сколько за всю жизнь потратил на съёмные хаты, да на середине остановился – тоска взяла. Одни только нервы из-за переездов никак не оценить. Впрочем, есть и положительные стороны. За это время я со множеством людей новых познакомился очень близко. К слову, положительные – не в смысле «хорошие», а потому что это был опыт, пусть и не всегда приятный.

Однажды я снимал комнату в коммуналке, где за моей стенкой жила семейная пара с дочерью лет трёх-четырёх. Ребёнок был слабый, болезненный, и постоянно кашлял. Я никогда не высказывал им претензий, потому как видно было, что они сами сильно переживают из-за происходящее – да и что тут скажешь. Однако на самом деле меня дико раздражал этот детский кашель. Просыпаешься среди ночи и слышишь, как маленькая девочка захлёбывается собственной слюной и плачет, мама её что-то там возится, папа суетится, оба нервничают, огрызаются друг на друга. Потом всё стихнет на час-два, и снова начинается. Притом, днём эта девочка нисколько мне не докучала – я даже голоса её ни разу не слышал, но по ночам под хрип, который она издавала, уснуть было невозможно. Нет, не потому что мне шум мешал.

Прежде мне приходилось жить в общежитии, где комнату делило шесть человек и в ходу было правило: если хочешь спать, никакие звуки тебе не помешают. Кстати, дружно жили, не ссорились почти. Когда в четырёх стенах сосуществуют несколько беспечных лодырей-студентов, раздражение ни к кому конкретному не обернёшь, особенно – если ты сам один из них, и в безалаберности не уступаешь. Даже под музыку из колонок засыпали, когда другие рядом пивко попивали и трепались.

Но когда я слышал кашель той девочки, уснуть не удавалось. Там с нами, в ещё одной комнате, жила старая немка по имени Элеонора. При знакомстве она рассказала мне, что переехала в Россию в девяностых. Я удивился тогда, что обычно в те времена наоборот получалось – люди искали любые способы отчалить отсюда в Германию, Израиль или штаты. Мне лично приходилось знавать даже одного счастливчика, перебравшегося в Австралию. В ответ Элеонора ничего не ответила и быстро свернула разговор на другую тему. За исключением этого эпизода старушка была весьма доброжелательна, и даже в моменты случавшихся порой кухонных споров вела себя вежливо. Я бы даже сказал – держалась вежливо. Типичная интеллигентка, показная дружелюбность которой иного могла ввести в заблуждение, но я чётко улавливал её сигналы – соблюдайте дистанцию, иначе житья вам не будет.

Однако ни с кем из соседей у меня поводов для конфликта не было, поскольку я уходил утром и возвращался незадолго до полуночи, а в холодильнике и других общих зонах ничего своего не хранил и чужого не брал. По моим меркам это место не могло считаться домом, но подходило для ночёвки. Да, у соседей ребёнок спать мешал, но тут ничего не поделаешь. Да, ещё один квартирант был явный алкоголик, но тихий, что называется, домашний – никогда не шумел и гостей не приводил. Если и раздавались звуки из его квартиры, то разве что приглушённые голоса из телевизора и редкий звон стакана. Четвёртая комната и вовсе пустовала. Так что ссориться было не с кем.

Но однажды, через пару месяцев следом за мной, в ту самую последнюю комнату заселился ещё один жилец – студентка из института неподалёку. Она ничего особенного вредного не вытворяла, но с её стороны по квартире разносился запах табака. Ну, остальные так думали, а я сразу отличил, что это вовсе не табак. Сначала ей сделала замечание Элеонора, но в грубой форме была послана, потом с просьбой к ней обратился Руслан – так звали отца больной девочки – и тоже в ответ получила наказ успокоить своего ребёнка, который достал уже всех своим кашлем. Жаловаться хозяйке было бесполезно, потому что та приезжала раз в месяц, и ничего, кроме своевременной оплаты, её не интересовало, а Элеонору – вторую собственницу жилплощади – ей удавалось избегать. Но та была не так проста, чтобы пустить дело на самотёк, и дело шло к привлечению управляющей компании. Только, когда я намекнул этой девчонке, что, пусть за курение сигарет в местах общего пользования ещё не сажают в тюрьму, но если по чьей-то наводке – по моей, допустим – с обыском заявится полиция и обнаружит пакетик с травкой, ей придётся как минимум забрать документы из своего учебного заведения. Её звали Настя, и мозги у неё ещё были на месте: после разговора со мной она извинилась перед остальными и больше никому не мешала.

Только Элеонора уже не могла успокоиться. Разбирательство из-за Насти она тормознула, но с тех пор стала вести себя странно. Всё началось с невинного вопроса, не брал ли я её тапочки. Она сказала, что оставляет их снаружи, возле дверей, а теперь их там нет. Меня удивила сам постановка – не «видел ли», а «брал ли». На кой чёрт мне могли понадобиться её тапочки? Но в словах Элеоноры, в её интонациях сразу же чувствовалось: она не просто допускает мысль, что мог присвоить их, но более чем уверена, что их кто-то, пусть даже не я, забрал. Для меня же, как для прожившего долгое время в общежитии, существовало правило, что в первую очередь в любой пропаже личных вещей надо подозревать себя: не кто-то украл, а я, скорее всего, потерял по рассеянности. Но не такова была Элеонора.

– Как можно потерять свою вещь? По рассеянности? – она говорила это с улыбкой, но всё той же наигранно вежливой, и я видел, что по-настоящему она возмущена. – Я что вам, какая-то выжившая из ума старуха?

Я поспешил заверить Элеонору, что это ни в коем случае не так, и повторил, что не видел её тапочки. Забавно было наблюдать её реакцию через пару дней, когда утром мы случайно столкнулись в коридоре. Она как раз переобувалась из своих тапочек в ботинки, в которых как минимум по разу в день выходила гулять в соседний парк. Когда я обратил на это внимания, Элеонора в ответ пробурчала что-то нечленораздельное. Всегда прежде правым старикам труднее прочих признавать свои ошибки. Но скоро это перестало быть смешным.

У Элеоноры стали пропадать другие вещи, и она донимала этим всех своих соседей, в том числе и меня. То её куртку кто-то перевесил, то ботинки переставил, то тарелку разбил. Она стала прятать всё в своей комнате или под замком, однако это не мешало «ворам». В кавычках, потому что всё исчезнувшее вскоре появлялось на месте. Это, впрочем, не помогало Элеоноре. Причём, в происходящем она почему-то винила всех, кроме Руслана и его семьи. Им она не то, что ни одного упрёка не высказывала, а даже близко не подходила. В то же время дошло уже до того, что Элеонора заявляла, будто кто-то без спроса входил в её комнату.

– Как это возможно, если ключ только у вас? – спросил я.

– А это ты мне скажи, – резко отозвалась она, и в этот миг совсем сбросила маску благовидной почтенной фрау.

Вы ведь слышали про то, что если живую лягушку кипятить в воде на медленном огне, то она не выпрыгнет и сварится. Это в образном смысле и к людям подходит, и в тот момент, когда Элеонора с уверенностью в голосе допрашивала меня о пропаже зонтика из её комнаты, мне стало очевидно происходящее – кто-то поставил нашу кастрюлю на плиту. Но до точки кипения оставалось ещё несколько недель.

К тому времени Элеонора уже стала прицеплять внизу своей двери тонкую полоску скотча, чтобы она соединялась с порогом. Видимо, она полагала, что никто, кроме неё, этого не заметит. Я пришёл с работы сильно уставший и, даже не поужинав, лёг на кровать, чтобы уснуть, прежде чем услышать детский кашель за спиной. Но на это раз помешал мне не он, а стук в дверь. Я открыл и увидел на пороге Элеонору. Она была совершенно голой.

– Зачем ты сломал мою лампу?

Ошарашенный увиденным – а старуха без одежды и какого-либо белья, доложу вам, то ещё зрелище – я не сразу сообразил, о чём она спрашивает. Кроме того, в руке у Элеоноры что-то блеснуло, и можно было опасаться, что она пришла вооружённая ножом или чем-то другим, что легко бы прокололо моё брюхо. Я, скорее, инстинктивно, сделал шаг назад.

– Зачем ты сломал мою лампу? – Элеонора прошла вслед за мной.

Не оборачиваясь, я щёлкнул по включателю света на стене и взял со стола телефон. Пока Элеонора донимала меня своей проклятой лампой, я вызвал «скорую» и, на всякий случай, полицию. Правда, к этому моменту, было уже понятно, что в руке у Элеоноры зажато не что иное, как обычный ключ от двери. После двухчасового разбирательства медики наконец осмотрели её и увели, чтобы доставить в психоневрологическое отделение. К этому моменту в коридор высыпали все: и Руслан с женой, и Настя, и даже забулдыга-сосед выглянул из своей комнаты. Вернувшись в постель, я твёрдо решил, что пора выпрыгивать. С этой мыслью я уснул.

Элеонора вернулась через несколько дней, притихшая. Впрочем, я могу судить только по тому, что было слышно из её комнаты. А оттуда ничего слышно не было. До самой ночи в квартире было совсем тихо. Только часа в два ночи из-за стенки снова раздался детский кашель. Кстати, девочку не было слышно уже почти неделю, и только в тот момент я обратил на это внимание. Но скоро произошло ещё кое-что, более странное. Элеонора, которая никогда не возмущалась из-за ребёнка соседей, стала кричать.

– Перестаньте! Заткните её уже! Сколько можно?! Хватит!

Она кричала так минут десять, голосом не возмущённым, скорее, а бешеным, потому я уж было собрался снова вызвать медиков, но скоро старушка притихла, несмотря на то, что ребёнок продолжал кашлять. В тот раз мне впервые захотелось пойти и попросить Руслана, чтобы он что-то предпринял. И вообще, как они не вылечили уже ребёнка в конце концов, а если тому так плохо, почему бы не положить его в больницу? В любом случае, я не стал ничего делать. В ту ночь мне даже удалось поспать немного.

Весь день я накачивался кофе, но всё равно слабо соображал, а вечером, вернувшись домой, застал там медиков. Настя стояла возле комнаты Элеоноры с встревоженным видом.

– Что, – спросил я, – у старухи опять припадок?

Настя повернулась ко мне и сказала:
– Она умерла.

Как раз в этот момент тело Элеоноры вынесли и, накрытое простынёй, пронесли миом меня. По словам фельдшера, она скончалась под утро, вероятно, от инсульта. Когда я рассказал про её приступы и паранойю, доктор объяснил, что в её возрасте это неудивительно – перепады головного давления из-за слабых сосудов, и как следствие слабость мозга.

– Такие пациенты в конце даже родственников перестают узнавать, – добавил он и сверился с записями. – Но, как видно, родственников у неё всё равно не было. Это самый лучший для неё исход. В наших клиниках ей бы явно рады не были. Да ей бы и самой не понравилось.

На следующий день хозяйка квартиры попросила помочь с вывозом вещей Элеоноры. Настя собирала всё по коробкам, а я и Руслан выносили их на мусорку. После очередного захода, когда мы вернулись, девушка сидела в кресле, засмотревшись чёрно-белыми фотографиями покойницы.

– Кто мы мог подумать, что Элеонора когда-то была…, – она замялась.

– Красивой? – подсказал я.

– Молодой. Я как-то привыкла считать её старухой. Но и правда, она была красавицей.

Мы втроём изучали снимки нашей бывшей соседки, уходя всё дальше в её прошлое, пока вдруг Руслан, увидев одну, не удивился:

– Надо же.

– Что такое?

Руслан взял фото и стал пристально его осматривать. На ней Элеонора стояла в военной форме.

– Это не военная форма, – поправил меня Руслан. – Это штази.

– Что?

– Форма министерства госбезопасности в Восточной Германии. Вот видишь эту нашивку. Это знак тайной полиции.

– Мы проходили штази на истории, – вмешалась Настя. – Это ведь те ребята, кто придумал разные крутые штуки для слежки?

Руслан неодобрительно глянул на неё.

– Да уж крутые. Они могли получить полный доступ к жизни любого жителя страны и пользовались этим, чтобы сводить их с ума.

– Как?

– Допустим, тайно приходили в их дом и переставляли вещи. Объект возвращался и не понимал, что происходит. Что-то без их ведома пропадало из квартиры, что-то наоборот появилось. Штази были как призраки. Людям могли подсунуть специально напечатанную в единственном экземпляре газету с их некрологом. Могли по сотне раз звонить и спрашивать кого-то другого по имени. Даже деньги в кошелёк подкидывали.

– Чего ради?

– У человека развивалась паранойя, начинало мерещиться всякое. В отчаянии он мог выдать все свои планы или его поведение как минимум могло стать поводом для госпитализации в дурдом. А там уж к ним применяли все доступные виды карательной психиатрии.

– Звучит жутко.

– Это и есть жутко.

– А можно взять эту фотку? – спросила Настя. – Мой препод офигеет. Может даже, зачёт автоматом получу.

Мы с Русланом переглянулись.

– Вообще-то, – сказал я, – со стороны Элеоноры было глупо хранить это фото. Наверняка в Германии осталось куча жертв этих штази, которые не против отомстить.

– Но она уже мертва.

– Вот именно. За свои грехи она уже рассчиталась. Так что думаю, не стоит это фото никому показывать.

Я посмотрел на Руслана. То, немного поразмыслив, разорвал фотографию на несколько частей и бросил в коробку для мусора. Настя только ахнуть успела. После этого мы вынесли из комнаты весь хлам и сдали хозяйке пустую комнату, получив за это небольшую премию.

С тех пор мне ещё нередко приходилось переезжать с места на место, пока не удалось обзавестись собственным жильём. Я сотню раз рассказывал историю про Элеонору. Некоторые из моих слушателей – те, кто любит всякую мистику – предполагали, что ей мстили призраки из прошлого. Я отчасти согласен с этим, но лишь отчасти. Если призраки и были, то лишь в голове самой Элеоноры, которая когда-то служила в тайной полиции, где сводила людей с ума, а на старости лет мучимая совестью сама обезумела.

Но однажды мне по работе довелось оказаться в Дрездене. У немцев деловая культура несколько отличается от российской, а может быть, не всякого командировочного гостя, величины вроде моей, принято ублажать ежевечерними выгулами по ресторанам и проституткам, потому после переговоров за несколько часов до вылета я, предоставленный сам себе, мог спокойно прогуляться по чужеземному городу и изучить местную архитектуру. Проходя мимо одного из музеев, я увидел на витрине афишу. Она была ничем не примечательна в целом, кроме того, что на ней красовался портрет человека, очень похожего на Руслана, вылитый он, только имя, конечно же, указывалось совсем другое – Марк Хенкель.

Из любопытства я прошёл внутрь и оказался в зале, полном людей, которые слушали мужчину в костюме на небольшой сцене. Мои коллеги в Германии щадили меня и на переговорах произносили немецкие фразы чётко и медленно. Речь же Хенкеля, быстрая и увлечённая, была мне понятна лишь отрывками, из которых я понял, что он рассказывает об истории развития медицины или что-то в этом роде. Так или иначе, меня интересовали не подробности выступления, а сам выступающий. Теперь я был убеждён, когда я услышал его голос, что Хенкель и Руслан – либо один человек, либо по меньшей мере братья-близнецы. Музейная работница заметила меня, подошла и пригласила занять одно из мест. Пока я протискивался к сиденью на последнем ряду, одна из женщин оглянулась, пусть на секунду, но и её лицо мне показалось знакомым. Да, другая причёска, загар, макияж, но это по-прежнему могла быть жена Руслана, или та, кого я лишь знал таковой.

Чем дольше я смотрел на них двоих и вспоминал события многолетней давности, тем понятнее становилось: лягушке пора выпрыгивать. Поднявшись с места, я собрался было протиснуться обратно к выходу, но вдруг услышал голос.

– У вас какой-то вопрос или я слишком скучно рассказываю? – спросил Руслан, или Хенкель, или кто он там, чёрт побери, на самом деле.

От неожиданности я замер, но тут же выпрямился во весь рост и повернулся к мужчине. Он смотрел на меня как ни в чём не бывало, вежливо ожидая, когда я объясню причины своего столь раннего ухода с его лекции. Можно было так и сказать: «Да, скучно». Или: «Нет, мне просто пора». Или: «У вас нет брата в России?» Или: «Зачем вы довели до ручки ту старуху, Руслан?» Вместо этого я спросил:
– У вас когда-нибудь был ребёнок?

Женщина, похожая на жену Руслана, тут же повернулась, и теперь сомнений не оставалось – это точно была она. Сам он теперь тоже меня узнал. Его губы растянулись в улыбке. Но это была улыбка человека, который ясно давал понять: соблюдай дистанцию, держись от меня подальше.

– Нет, – наконец ответил он. – Я даже никогда не был женат. А почему вы спрашиваете?

Я с трудом выговорил по-немецки:
– Просто. Извините. Я вас больше не побеспокою.

С этими словами я быстро вышел из зала и покинул музей. По дороге до гостиницы, в такси, до аэропорта, я то и дело оборачивался, чтобы проверить, нет ли за мной слежки. По прибытию в Россию я тут же поехал домой и безвылазно из дома провёл все выходные, но к началу рабочей недели пришлось всё-таки покинуть своё убежище.

Я на своей шкуре убедился, как тяжело противостоять паранойе. Оставалась надежда, что Хенкель верно понял мои последние слова: я действительно не собирался ворошить прошлое и беспокоить кого-либо. Меня не за чем преследовать и к тому же будет несправедливо подвергнуть той участи, что постигла Элеонору. Теперь, вспоминая её, я понимал, как всё произошло на самом деле. Кроме одного – для чего нужно было изображать именно детский кашель. У меня было несколько догадок, и, если хоть одна из них была близка к истине, можно было нисколько не жалеть погибшую от сумасшествия старуху.

Я же в свою очередь был непричастен к делам штази или любой другой подобной организации, и уж если Хенкель мстил за кого-то из своих, то это – не по моему адресу. Довод слабый, но для личного успокоения достаточный, и потом, когда тревога нарастает, а ничего не происходит, в итоге будто в раз отключаешься – перегораешь, и всё уходит. Но с тех пор, когда по приходу домой я вижу, что мои вещи оказались не на своём привычном месте, то содрогаюсь внутренне. Даже если всего лишь одежда чуть сбилась, уже кажется, что она была не так уложена. Или в раковине лежит тарелка с остатками завтрака, хотя я, вроде бы, её уже утром помыл. Каждый раз возникает вопрос – это я сделал или кто-то ещё был у меня дома?
Источник: ЯП © denisslavin
1 992
Разместить в промо-блоке Отправить другу
Ссылка:


Код для форума (BBCode):


Код для блога (HTML):


Отправить другу по e-mail:


Комментарии
hellguard 23 декабря 2018 в 18:12
:O
Ответить

1

Для того, чтобы оставить комментарий вам необходимо войти или зарегистрироваться.